kris

Первое свидание

Окт 122011

Назначено оно было у памятника Гоголю на Пречистенском бульваре, правда, к тому моменту уже переименованному в Гоголевский. Почему именно здесь? Симпатия моя жила рядом, по другую сторону Арбатской площади – на Никитском бульваре в доме № 7, по случайному совпадению в том самом, где когда-то жил сам Николай Васильевич Гоголь, где он, как считают, сжег второй том «Мертвых душ» и где окончил свои дни…

Собственно говоря, совершенно непонятно, зачем вообще понадобилось это свидание – мы ведь с Томкой Барышевой каждый божий день общались в школе, аж с четвертого класса. Она у нас была самой маленькой и самой шустрой, за что имела прозвище Блоха! Однако, все было по правилам этикета – я написал ей на уроке записку-приглашение, она милостиво кивнула и пришла…

Встреча наша ознаменовалась тем, что мы сделали несколько кругов вокруг памятника, болтая о том, о сём, а Николай Васильевич сидел, нахохлившись, и не обращал на нас никакого внимания — он же не знал, что Томка жила в его доме, а, может, даже и в той самой комнате…

Второго и последующих свиданий, увы, не было – через несколько дней — шел май 1941 года — нам выдали свидетельства об окончании семилетки, а спустя месяц грянула война…

В Москву я вернулся через десять лет, мне уже было не до свиданий – пришлось нагонять в образовании: три года вечерней школы, потом филфак МГУ… Все это, как тогда говорили, без отрыва от производства – я работал фотолаборантом в редакции журнала «Огонек», и там уже публиковались мои снимки.

Томка вышла замуж за нашего одноклассника Костю Иванова, обзавелась детьми, преумножая самую главную российскую фамилию. Мы теперь общались семьями – наши общие свидания обычно проходили у мамы нашего погибшего на войне друга — Юрки Смирнова, которую мы, в меру своих сил, опекали…

К Гоголю я пришел через пятнадцать лет, на сей раз без Томки –свидание было с самим писателем, вернее, с его памятником – в тот вечер, возвращаясь из университета я был потрясен каким-то совершенно необыкновенным туманом, окутавшим город, и во мне взыграл азарт фотографа. Схватив камеру и штатив, я отправился прямым путем на Арбатскую площадь — благо она была рядом – я жил на Поварской (тогда – Воровского). Памятник был уже другой – холодный, как статуя Командора, но завеса тумана скрадывала его подробности, и в кадре ощущалось нечто таинственно-волшебное. Только вот кадр был пуст – у памятника ни души, хотя половина одиннадцатого самое подходящее время для свиданий. Но, видно, сюда не очень то стремились влюбленные парочки. И вдруг везение – со стороны бульвара показалась именно такая пара, какой мне не хватало для оживления снимка. Я попросил их постоять несколько минут, беседуя, но не двигаясь, они мне попозировали и пошли своей дорогой, а я отправился бродить по туману дальше, но ничего интересного уже не снял… Через неделю в «Огоньке» на обложке появился мой «туманный» снимок, он всем понравился, и, оказалось, не только у нас… Два года спустя – в 1957 году мне поручили сопровождать двух коллег из ГДР, приехавших делать книгу о нашей стране – «От Белого до Черного моря». Один из них – писатель и фотограф, одним словом, журналист — Эрвин Бекир подарил мне свою только что вышедшую фотокнигу «Москва от 0 до 24 часов». Завершал его рассказ о московских сутках мой вышеупомянутый снимок! Получил его Эрвин, разумеется, в нашей огоньковской фототеке… Дарственная надпись, которую он мне начертал, оказалась пророческой: « Юрий, в эту книгу Ваш снимок попал удачно, но случайно, а одну книгу мы будем снимать вместе…» — наше творческое содружество и просто дружба продолжались четыре с половиной десятилетия, до самой его кончины, и мне теперь довелось разбирать его архив… Одно маленькое замечание к книге Эрвина – в подписи к моему снимку сказано, что это памятник Пушкину – свидетельство безликости монумента, узурпировавшего место законного хозяина…

По прошествии десяти лет с того туманного вечера я вновь столкнулся с этими памятниками, на этот раз с обоими одновременно… А было это так…

В 1965 году шло строительство Нового Арбата, и я решил сделать об этом репортаж. Для этого я взобрался на строящееся здание Почтамта и придумал некий журналистский ход – рассказ строителей о том, что они отсюда видят. Идея им понравилась, и мы ее раскрутили – отсюда открывался вид на всю гигантскую строительную площадку и на отдельные детали окружающей, как теперь говорят, инфраструктуры. Например, на родильный дом Грауэрмана.

— Смотри, — показывают они, — еще одного младенца несут, снимай быстро… И я снимаю с удовольствием – ведь когда-то из этих дверей вышел в большой мир я сам, а позже – две Томкиных дочки, а потом и внучки – знаменитое место! Я показываю ребятам оба памятника Гоголю и рассказываю о перипетиях происходивших с ними в «культовые» времена. Много еще чего было в этом репортаже, а когда он был опубликован в «Огоньке», в редакцию пришла открытка от главного редактора журнала «Юность» Бориса Полевого. Вот что он написал: «Тов.Кривоносов! Позвольте мне как старому читателю «Огонька» поздравить Вас с отличным репортажем «Нам сверху видно всё». Он очень хорош и по содержанию и по форме – тёплый, веселый, боевой. Да и боевой, хотя форма его мягкая, лирическая. Очень хорошо Ваши персонажи подметили двух Гоголей – того, великолепного Андреевского, что загнали в сад, где его увидишь разве с высоты 8-го этажа, и нового, нелепого, самодовольного, похожего на конферансье из ансамбля Григория Веревки, что торчит теперь на бульваре. Словом, читательское спасибо за хороший репортаж. Ваш Б.Полевой».

Много лет прошло с тех пор, не стало Кости Иванова, боевого разведчика, ходившего в немецкий тыл в дни обороны Москвы, а после войны участвовавшего в космических запусках на Байконуре. Овдовевшая Тамара воспитывает его внуков и правнуков… И так вот случилось, что от всего класса осталось нас только двое… Живем мы теперь в разных районах, далеко от Арбата, но я часто бываю тут – посещаю по разным поводам Дом журналистов, и вижу, как напротив него в уютном дворике сидит наш нахмуренный бронзовый Гоголь… Он уже привык к этому месту, и люди к нему привыкли, они открыли у него под боком ему же посвященный музей, в одной из комнат которого когда-то жила Томка, я тогда же провожал ее до этого дома…

И вот что мне вдруг подумалось – не надо никуда переселять Николая Васильевича из этого намоленного места, теперь он тут как бы дома. А вот того, бульварного, надо отправить за реку, где обитают другие сосланные памятники. Здесь же, на Гоголевском бульваре следует поселить верного ученика великого писателя, тоже ставшего русским классиком – Михаила Афанасьевича Булгакова, которому пока никакого памятника нет. Это же самое что ни на есть его обиталище – рядом арбатские переулки, Поварская и Пречистенка, Сивцев Вражек… Где-то тут летала его Маргарита и катался на трамвайной колбасе кот Бегемот… Не зря же он написал вещие слова: «О, великий учитель… Укрой меня своей чугунной шинелью», и совсем не случайно на его могиле лежит Голгофа – черный камень, выброшенный когда-то апологетами «соцреализма» с могилы Николая Васильевича Гоголя…

Вот такая журналистика…

P.S. Письмо от Иры, Томкиной младшей дочки…

Спасибо. Получила. Еще не прочитала.

Дядя Юра, дорогой хороший человек, спасибо!

Спасибо за то, что Вы есть!

Спасибо за то, что Вы столько лет с нашей семьей!

Пусть в душе Вашей живут только светлые моменты Вашей жизни, уверена, их было много, но впереди — и это факт! — их во сто крат больше!

Вы так обаятельны, энергичны и бодры, в Вас бурлит неиссякаемый интерес к миру и людям. Смотрите и дальше на этот мир сквозь призму Ваших совершенно замечательных творений — фотографий.

Уважаю, преклоняюсь. Удачи Вам и радости!

Пусть в полный накал горит Ваш творческий огонь!

Будьте здоровы и будьте всегда! Многая лета!

Обнимаю, целую. Ирина Иванова 7.7.09

This gallery contains 14 photos

Здравия желаю, товарищ адмирал!

Такая вот история... No Responses »

Окт 052011

За ужином адмирал выпил две стопки водки. Заказывая третью, он сделал скорбное лицо и доверительно шепнул официантке:

— Лечусь, простыл, продуло…

Та в ответ наморщила маленький носик и сочувственно закивала, но ей так и не удалось припомнить, чтобы он за весь день хотя бы раз чихнул.

Адмирал был общителен, добродушен и словоохотлив. Еще торчал за кормой острый шпиль московского речного вокзала, а он уже перезнакомился почти со всеми обитателями верхней палубы. И вскоре все мы знали, что пароход, на котором путешествуем, очень старый и назывался прежде «Императрица Мария Феодоровна», что адмирал — потомственный волгарь и сейчас едет в отпуск в маленькое волжское сельцо, лежащее на самом берегу, неподалеку от пристани Переборы.

Всё следующее утро адмирал охотно рассказывал всякие интересные истории и отвечал пассажирам на все их вопросы по морской части. Словом, он сразу стал нашим общим любимцем.

К полудню пароход подошел к Переборам, где на дощатой пристани только и было встречающих, что адмиральша — немолодая женщина с добрыми морщинками у глаз, и маленькая сухонькая старушка с букетиком полевых цветов. Адмирал подхватил свой чемоданчик, со всеми попрощался, сбежал на дебаркадер, трижды расцеловался с матерью и женой, и они зашагали по скрипучим мосткам на берег.

Вслед ему летели пожелания приятного отдыха и всякие добрые, но совершенно смешавшиеся в разноголосье слова прощания. Все пассажиры сгрудились на одном борту, отчего пароход изрядно накренился, и капитан вынужден был громогласно при помощи рупора призвать всех к порядку. Но никто не пожелал перейти на другой борт — всем хотелось проводить адмирала. А тот уже ступил на берег, где у самых мостков стояла телега, запряженная маленькой пегой лошаденкой с завязанным в узел хвостом. На телеге сидел белобрысый мальчишка и, вытягивая по-гусиному шею, нетерпеливо поджидал важного гостя. Когда адмирал подошел достаточно близко, он лихо соскочил с телеги и, бросив ладонь к воображаемому козырьку, гаркнул:

— Здравия желаем!

Адмирал оторопело пожал ему руку и, видимо, только тут обратил внимание на этот не вполне подобающий его чину транспорт. Оглянувшись, он увидел, что на пароходе кое-кто начал улыбаться.

Момент был критическим. Мы ждали — что будет.

И тут адмирал с неожиданной для его возраста и комплекции легкостью взобрался на телегу. Взял у паренька вожжи.

— Но, милая! Полный вперед!

По берегу, подпрыгивая на ухабах, ехал в родную деревню адмирал.

P.S. Этот мой маленький рассказик был напечатан в газете «Голос Родины», предназначенной для наших соотечественников за рубежом. Шел 1978 год и всё, что писалось тогда «на экспорт», должно было быть идейно выдержанным, демонстрирующим, что у нас всё благостно и благородно.

Поэтому моё сочинение было соответственно отредактировано. Сменили заголовок — у меня был другой – «Честь адмирала», а главное – совершенно изменили концовку. После слов «мы ждали, что будет» мой текст был такой: «Адмирал растерянно оглядывался по сторонам, видимо, искал достойный выход из создавшейся ситуации. И тут он увидел катер, пришвартованный с торца пристани, мельтешащего в нём человека в полосатой тельняшке и надпись: «Спасательный». С неожиданным для его возраста проворством он туда устремился…

Через несколько минут катер, описывая крутую дугу, обогнул наш пароход, унося вверх по течению в родное село адмирала с семейством… А по берегу, подпрыгивая на ухабах, катилась телега, и белобрысый мальчишка покрикивал на пегую лошадёнку с завязанным в узел хвостом…

Честь адмирала была спасена!»

Я-то описал всё так, как оно происходило на самом деле в далеком 1957 году. И свидетельством тому – моя фотография, на которой адмирал, не то отдает честь, не то придерживает рукой фуражку с шитым золотом козырьком…

This gallery contains 2 photos

Первый гонорар (Похороны Сталина)

Такая вот история... No Responses »

Окт 052011

Этой фотографии суждено было стать исторической – и в плане судьбы общечеловеческой, и моей собственной. Для человечества она — свидетельство конца правления огромной империей одного из величайших тиранов, для меня — первая фотография в прессе, да не в какой-нибудь, а в центральной…

Похороны Сталина в редакции «Огонька» были ознаменованы небывалой трудовой активностью: был выпушен внеочередной номер журнала и готовился следующий — фундаментально-тематический. Все творческие кадры, включая фотокорреспондентов, были задействованы на освещение всеобщей скорби. В фотолабораторию, где я тогда работал лаборантом-печатником, стекалась «зримая информация» — не только из Москвы, но и со всех концов страны — от собкоров.

Трое суток привозили отснятые пленки из Колонного зала, где безвылазно находились два «правительственных» фоторепортера — Дмитрий Бальтерманц и Алексей Гостев (там они и спали на стульях за сценой).

Мы с моим коллегой Толей Бочининым проявляли эти пленки и печатали с каждого кадра по четыре контрольных экземпляра, как нам было сказано, — для ЦК… Кроме того, мы выбирали, как нам казалось, наиболее впечатляющие кадры, которые печатали «в размер» — для номера. Разумеется, что и нас эти трое суток не выпускали из лаборатории. Контрольки мы не проявляли (времени не было), а только экспонировали и складывали в объемистые ящики в «темной комнате».

В тот вечер, когда доступ в Колонный зал был прекращен, нас отпустили домой с наказом: на следующий день быть на работе к трем часам дня, когда фоторепортеры приедут со съемки похорон и начнется сдача номера. Вдохновленный общим энтузиазмом, я решил тоже запечатлеть сие историческое событие, для чего взял взаймы у приятеля фотоаппарат «ФЭД», а может быть, «Зоркий» (своего у меня не было) и рано утром отправился на поиск приличествующей моменту ситуации.

Весь центр был оцеплен милицией и войсками. Обходя кордоны, я каким-то образом очутился у кинотеатра «Ударник», откуда проник на Болотную площадь, а затем через переулок вышел на Софийскую набережную — прямо напротив Кремля. Там поначалу было тихо и безлюдно, но постепенно стал стекаться народ, и к тому времени, когда на Красной площади началась траурная церемония (о чем свидетельствовала доносившаяся оттуда музыка), набережная уже была из конца в конец запружена людьми.

Решив, что мой звездный час настал, я вскарабкался на подоконник высокого первого этажа, откуда можно было снимать довольно-таки неплохо. Но не тут-то было! Подоконник был крутой и скользкий, и я никак не мог на нем закрепиться. Тогда я покричал мальчишкам, находившимся поблизости, и попросил их крепко держать меня за ноги, что они с удовольствием и осуществили.

Теперь точка съемки, хоть и «пятая», была зафиксирована, но возникла новая проблема: аппарат был с одним объективом — «полтинником», и в него вмещался лишь небольшой фрагмент того, что предстало передо мной. И тогда я, вспомнив законы аэрофотосъемки, которой занимался во время военной службы, применил панорамную съемку: сделал семь кадров «по низу», охватив весь народ, но без Кремля, а затем — семь «по верху» — Кремль, но без народа. Надо было только внимательно следить, чтобы все кадры процентов на двадцать перекрывали друг друга.

Прогремел орудийный салют, проревели прощальные гудки. Я добежал до метро «Новокузнецкая» и рванул в редакцию. Пока не прибыли фоторепортеры, успел проявить и даже высушить свою пленку. А потом началась страшная гонка — проявка и печать снимков в номер. Про свою съемку я попросту забыл. Когда мы свое дело сделали и весь материал унесли наверх макетировать (редакция находилась на седьмом и восьмом этажах, а лаборатория на первом), я отпечатал со своих пленок 14 кадров размером 13×18 см. и сцепил панораму обыкновенными канцелярскими скрепками. Получилось нечто огромное, но весьма внушительное.

И тут заскочил к нам в лабораторию заведующий фотоотделом Алексей Александрович Вольгемут. Я предъявил ему свое творение, которое его потрясло, и он умчался наверх — показать начальству. И «наверху» моя панорама вызвала фурор, была склеена художниками-оформителями и пошла с ходу в номер — на разворот!

Когда внеочередной траурный «Огонек» вышел, мне выписали гонорар — мой первый гонорар — 500 рублей. Тогда это были приличные деньги. Коньяк, думаю, стоил не дороже полсотни (в 60-х, после денежной реформы, армянский трехзвездочный шел за 4 рубля 12 копеек — это помню точно).

Через много лет, вспоминая те времена, мы пели на одном из «капустников» такую частушку:

«Были мы тогда не стары,

И здоровы, как быки,

Были выше гонорары

И дешевле коньяки…»

Словом, весь первый гонорар ушел на «обмыв» моего первого снимка…

Но это было потом, а на следующий день после сдачи номера мы с Толей Бочининым встали за проявочный стол: я на проявитель, он на фиксаж (впрочем, может быть, и наоборот), и целый день проявляли цэковские контрольки, в том числе и те, что из «темной комнаты», а наша накатчица — рыжая хохотушка Тамара Немцова, гнала их через сушильный барабан.

Нужно сказать, что платили нам сдельно, и такой гигантский объем работы был для нас весьма выгоден…

Через месяца полтора-два после похорон «вождя народов» у нас в фотолаборатории выпала очередная полоса «бескормицы» — негативы не поступали, нечего было печатать. Кто курил, кто играл в шахматы, кто таращился в окно, и тут вдруг Тамара раздумчиво изрекла:

— Хоть бы помер кто…

— Ты что, обалдела? Типун тебе на язык!

— Да нет. это я вообще, — уточнила рыжуха. — Вот тогда мы сколько денег заработали!..

Прошло больше сорока лет, и вдруг мне позвонили из одного солидного агентства и попросили дать им именно эту фотографию. Второй гонорар за нее составил… ну, теперь это коммерческая тайна.

This gallery contains 1 photos

Прерванный полет.

Пятый океан - зарождение..., Экстремальный репортаж 1 Response »

Окт 042011

История непошедшего репортажа, который все-таки был опубликован.

Наш коллега по работе в «Огоньке» Генрих Гурков говорил: «Материал можешь считать вышедшим, если ты получил за него в бухгалтерии гонорар и завернул за угол…».

Непошедшие репортажи у меня, конечно, были, но немного — за несколько десятилетий всего три. Причем один из них я зарубил собственными руками — сдал в отдел отличные фотографии и сказал: «А печатать это нельзя, потому что данное событие есть ни что иное, как наглое надувательство родного народа…». Два же других не пошли по причине внутриредакционных козней.

Но этот вот репортаж имел судьбу поистине трагичную. Во второй половине мая 1973 года нескольких журналистов пригласили в ОКБ Туполева. Повод, как мы тогда считали, был исторический — запуск в серию самолета ТУ-144 — сверхзвукового стратосферного пассажирского лайнера. Сначала была пресс-конференция, которую провел младший Туполев — Алексей Андреевич, подробно рассказавший нам об этом самолете. Потом нас повезли на аэродром в Жуковском, где мы воочию увидели этих красавцев, выстроившихся на стоянке.

Выйдя из автобуса, я тут же сделал несколько кадров — конкурентов не было — из фоторепортеров в журналистской группе оказался я один. И понял, что вовремя «подсуетился» — прибежал какой-то озабоченный человек, объявивший, что снимать нельзя.

— А мы и не снимаем, — все закричали дружно. — У некоторых из «пишущих» фотоаппараты, разумеется, были, но и они их успели спрятать, ибо знали, что аэродром закрытый.

Затем настал главный момент — нас повели в самолет: не для обзора интерьеров, а чтобы мы стали участниками полета.

…Мы спросили, а когда перейдем через звуковой барьер? «Да уже перешли!» — засмеялся Владимир Николаевич Бендеров, ведущий инженер-испытатель, через «руки» которого прошли все туполевские реактивные самолеты, начиная от ТУ-104. В этом же полете он «курировал» нашу журналистскую группу.

А мы вот звукового барьера как-то и не почувствовали. Даже слегка расстроились — пропустили исторический момент.

Мы, конечно, не были праздными пассажирами — наблюдали за работой технарей в переднем, уставленном приборами салоне, знаменитый телевизионный комментатор Юрий Фокин вел репортаж с борта лайнера, но так как тогда прямой трансляции не было, его снимал на кинокамеру телеоператор Борис Киладзе.

За час с небольшим слетали до Волгограда и обратно, причем мне было разрешено снимать посадку из пилотской кабины — буквально через плечо прославленного летчика Еляна.

Эдуард Елян испытал около 90 видов самолетов и поднял в воздух первый сверхзвуковой пассажирский лайнер ТУ-144. Несколько раз во время испытаний самолеты горели и падали. В 1971 году летчик-испытатель за мужество и героизм, проявленные при испытании новой авиационной техники, получил орден Ленина и Звезду Героя Советского Союза

Проявив пленки и убедившись, что у меня уже есть внушительные кадры, я решил расширить границы репортажа и махнул в Воронеж, где на авиазаводе были заложены на стапелях несколько таких машин. Пошла серия! Не тут-то было — мой допуск оказался недостаточным для такой съемки — он у меня был третий, а нужен — первый. Первого не испрашивал, потому что знал — с таким не выпускают за границу, а я любил поездить по разным «импортным» странам.

Два дня шли переговоры, закончившиеся впустую, — мне не разрешили снимать на заводе, и я ни с чем вернулся в Москву.

Тут вспомнился забавный эпизод. Моя жена работала на студии Центрнаучфильм, они делали картину, рассказывающую о новом самолете-амфибии, который строили в Таганроге. Искомый объект находился на заводском аэродроме и секретным не был, но попасть туда можно было только через завод, цеха его были секретными. Допуска у киногруппы не было, и ситуация создалась тупиковая. Администратор картины предложил:

— Завяжите нам всем глаза черными повязками и проведите через завод на аэродром…

Заводское начальство от такого предложения обалдело, и кто-то сказал:

— Рабочие могут подумать, что вас ведут расстреливать…

К счастью, хватило чувства юмора, которое возобладало над режимом. Их-таки через завод пропустили… А вот в Воронеже с юмором обстояло похуже, и мое заявление, что придется просить в этом городе политическое убежище — не могу же я вернуться в редакцию без материала — воздействия не возымело.

Снимков для публикации хватило с гаком, сверстан материал был шикарно — на шесть полос, начинался со второй обложки и титула. В пятницу номер был готов и уходил в печать. А в субботу 3 июня 1973 года наш ТУ-144, участвовавший в демонстрации полетов на авиасалоне в парижском Ле-Бурже при взлете потерпел катастрофу. Весь экипаж погиб — Бендеров, который не должен был лететь, в последнюю минуту подъехал на джипе и взбежал по трапу…

Летчик Эдуард Елян — когда-то поднявший в воздух первый экземпляр ТУ-144, в этом трагическом полете не участвовал — повздорил с начальством, за что и был отстранен от полетов в Париже, куда его взяли только как запасного пилота.

Мой репортаж из номера, разумеется, вылетел, но мне теперь предстояло предотвратить его выход в болгарском журнале «Поглед», которому «Огонек» предоставил этот материал в порядке творческой помощи. Звоню в Софию, говорю: «Ребята, снимайте репортаж». И слышу в ответ:

— А он у нас уже вышел!

Спрашиваю:

— Вы что, о катастрофе не слышали?

— Да, слышали, — говорят, — но мы позвонили в ЦК и сказали, что у нас номер уже в печати, на что последовала команда: — Печатайте, самолеты же эти все равно будут летать, жизнь не кончается. Тогда я их спрашиваю:

— В чей ЦК вы звонили — в наш или в ваш?

— Конечно, говорят, в наш, ваш-то от нас далеко, и подчиняемся мы своему.

Вот так и вышел в свет мой репортаж, только за рубежом. Впрочем, тогда говорили: — Болгария не заграница.

УСТРЕМЛЕННЫЙ В СТРАТОСФЕРУ: Красивее Ту-144 нет. Даже в авиамузее немецкого города Зимсхайн его поставили впереди побратима «Конкорда». Самолет был уникален. В начале 1970-х эксперты говорили, что он опередил свое время лет на 50!

This gallery contains 12 photos

РЕПОРТАЖ ИЗ РАКЕТЫ

Такая вот история..., Экстремальный репортаж No Responses »

Окт 032011

Эта история – многоступенчатая, как и ракета, о которой пойдет речь…

Началась она 9 мая 1964 года, а продолжилась буквально на днях: я обнаружил в своем архиве несколько рулонов с неразрезанными негативами, и среди них один, на котором было написано – «9 мая», и стоял знак вопроса. Развернул и ахнул – это была цветная пленка, и в ней я увидел среди других негативов три кадра, которые считал потерянными… Это была съемка военного парада в честь Дня Победы. Я снял момент, когда мой коллега фотокорреспондент «Огонька» Исаак Тункель создавал необыкновенный кадр… Он потом был опубликован в нашем журнале, однако, сейчас мне почему-то не удалось там его найти. Тогда я извлек из подшивки журнала «Советское фото», в котором я работал спустя двадцать лет, материал, посвященный этому самому событию – он помещался в рубрике «А еще был случай…». Просто я вспомнил о том событии и мне захотелось, чтобы люди о нем узнали. Нашел Тункеля, взял у него этот снимок и сделал с его автором литературную запись (снимал Тункель великолепно, а писать был не горазд…).

Вот этот материал, опубликованный в журнале «Советское фото» № 6 за 1983 год.

«Тяга к необычному привела однажды нас к идее — снять парад на Красной площади с непривычной точки, показать его как бы глазами самих участников парада.

Сделать это оказалось не просто, потребовалось разрешение высоких военных инстанций. Написали соответствующе письмо, объяснили свое желание и вскоре получили «добро» — нам предоставили возможность проехать через Красную площадь на одной из ракет, или, точнее сказать, в ракетовозе, ее транспортирующем.

Чтобы мы не выделялись среди воинов своим штатским видом, как было сказано, «не портили картину», нас одели в форму, и мы с моим напарником Алексеем Голиковым стали на несколько часов «капитанами» ракетных войск..

В общем, сидим мы в тягаче и движемся сначала по Ленинградскому шоссе, а потом по улице Горького в парадной колонне. У площади Маяковского — остановка. Выглянул в окошко и вижу — идет Виктор Темин — при всех регалиях и с аппаратурой. Ну, думаю, сейчас я его «обрадую»… Кричу: Темин, Темин!!! Он смотрит и никак не поймет, что это за капитан его зовет. Подошел поближе, узнал меня и обомлел… Говорит: — Слушай, как же так, это же должна была быть моя работа… Я руками развел, мол, ничем не могу помочь. Двинулись дальше, и вот, наконец, Красная площадь…

Точка у меня была рассчитана заранее, и когда мы на нее вышли, я начал снимать. Но через стекло что за съемка… Вижу – не то, а ведь сколько усилий затрачено на подготовку… Времени на размышление, разумеется, никакого, и я принимаю отчаянное решение – открываю верхний люк, который в этой ситуации открывать, как вы понимаете, запрещено – думаю: была не была… Словом, высунулся в люк – мне показалось что на меня в этот момент вся площадь смотрит — и сделал тот единственный кадр, который вы здесь видите. Все обошлось благополучно, никто на меня, видимо, внимания не обратил, если не считать моего коллеги – он снимал со Спасской башни и знал, что я еду во втором тягаче – ему тоже удалось сделать один – единственный кадр – как я, высунувшись из люка, делаю свой кадр…».

Здесь требуются небольшие пояснения. Виктор Темин – легендарный фоторепортер, известный своими авантюрными экстремальными съемками. Это он в только что поверженном Берлине, обманув всех коллег-фотокоров, сославшись на приказ маршала Жукова, угнал самолет, выделенный для всей прессы, полетел в Москву и первым опубликовал снимок «Знамя Победы над рейхстагом».

Но из 1945 года вернемся в 1964-й. Москва. Красная площадь. Парад Победы.

Открыть люк, а не снимать через стекло, Тункель решил заранее (не помню, почему мы выдали это действие за спонтанное), и сообщил мне об этом накануне, как и о том, в каком тягаче он будет ехать. Я снимал парад со Спасской башни, и мы продумали вариант, при котором я должен был запечатлеть это необычное событие. Я изготовился с телеобъективом-пятисотником, и когда нужная ракета подошла к расчетной точке, и Тункель высунулся из люка, я успел сделать не один, а три кадра – два, когда он снимает, и третий, когда он прячется обратно в кабину. Снимки эти никогда не публиковались.

Прошло более четырех десятков лет, Исаака Тункеля уже с нами нет, где оригинальный его негатив – неизвестно, поэтому снимок ракеты, сделанный им в тот день, можно увидеть только на страницах «Советского фото», откуда я его и извлёк. Так что уж извините за технические несовершенства этого кадра…

This gallery contains 4 photos

Памир. Ледник Медвежий. 1963 год.

Пятый океан - зарождение..., Экстремальный репортаж No Responses »

Окт 022011

Промелькнуло короткое сообщение – на Памире сорвался с места ледник и движется с аномальной скоростью, чему-то там угрожая. Ну, как тут не рвануть на Памир…

Прилетаю в Душанбе, в аэропорту группа людей в ковбойках, с научными приборами и прочим снаряжением, у двоих к рюкзакам приторочены ледорубы. Подхожу, знакомлюсь – гляциологи из Академии наук, едут туда же. Присоединяюсь. На следующее утро им дают самолет АН-6 — высотник, и мы летим на Памир. Полетали над ледниками, нашли и разведали Медвежий. Гляциологи, как хозяева положения, захватили все иллюминаторы и взялись за фото и кинокамеры. Мне же осталось окошко-иллюминатор, в двери, очень низко — пришлось встать на коленки…

Потом сто километров на грузовике. Добрались почти в полной темноте –Стали располагаться на ночлег в одном из домов поселка геологов, которые разбили свой лагерь на высоком месте. Вскоре появился комендант поселка и сказал, что нам здесь оставаться нельзя ввиду крайней опасности – в ущельях, запертых ледником, накопились целые озера… Но мы были так измотаны, что решили переночевать здесь, а на безопасное место перебраться уже утром: сработал русский авось. Поселок, действительно, был в критической ситуации – язык ледника буквально нависал над ним, хотя еще месяц назад находился отсюда в двух километрах. И неизвестно, когда может рвануть озеро, которое мы видели с самолета, это требовалось разведать экспедиции в лице ее двух участников, альпинистов – Кости Рототаева и Димы Милованова. Они соглашаются взять меня с собой. И в путь! Огибая ледник, поднимаемся к ущелью Дустироз… Преодолев каньон, обходим отвесную стену. Сверху постреливают камешки. Вот и замеченное снизу скальное плечо: стена.

Когда они стали распутывать веревки, у меня внутри похолодело — я эти страшилки видел только в кино. Но тут взыграл мой профессионализм – раз пошел, надо идти до конца. Ну и пошли… Где-то я проскальзываю по гладкой плите и, качнувшись маятником, повисаю на двойной страховке. С этого момента начинаю доверять веревке. Стенку эту мы «делали» пять часов – забивая крючья, перехватывая веревку, и я не сделал ни одного снимка – камеры были в рюкзаке за спиной, а грудь все время прижата к скале.

Когда мы закончили этот траверс, уже вечерело, остановились на ночевку. Выдолбили ледорубами в щебнистом склоне две полочки. Одна была совсем узкая, ее определили Диме. Вторая — чуть пошире, на ней устроились мы с Костей, причем лежать было можно только на боку. Костя сказал: – Поворачиваться — одновременно! Спали пристегнутыми — веревки крепились к титановым крючьям, вбитым в скалу. У них были пуховые альпинистские костюмы, очень теплые, а у меня только свитер и кожаная куртка. И они меня упаковали по своей методе — завернули в палатку, ноги обмотали свитером, а сверху на него надели и завязали рюкзак. Вот таким коконом я и выглядел. Днем там жарко — до 30, а ночью минус, бывает даже до 15. Но проспали благополучно, несмотря на то, что рядом скрипел, стонал и грохотал движущийся ледник.

На следующий день ребята пошли дальше вдвоем – для скорости: до озера уже оставалось не так далеко. Меня проинструктировали, как замерять движение ледника и вообще вести необходимые научные наблюдения. Я дал Косте мою камеру и в свою очередь проинструктировал его, какой мне кадр нужен – чтобы был виден сам ледник и озеро, замурованное в ущелье ледяной стеной. Уходя, они сказали: — Если мы вечером не придём, дашь зеленую ракету — в лагере ее увидят (напрямую нас за ледником им видно не было). А если не придем и завтра, — дашь красную, чтобы тебя отсюда вытаскивали. А кто будет вытаскивать? Кроме Кости с Димой альпинистов в группе нет. Они ушли, ограничив мои движения десятиметровой веревкой на крюке. На всякий случай мне оставили ледоруб, думаю, для храбрости – там ведь водились медведи, и я стал придумывать варианты защиты. Но к середине дня ребята вернулись, и мы отправились в обратный путь. Начался дождь, не ливень, но довольно противный, возможно, что он нас подгонял, потому что обратно мы стенку прошли не за пять, а за три часа. Дальше шли в связке до самого лагеря — стемнело, а у меня ботинки были хоть и на рифленой подошве (чешские туристские), но не такие цепкие как их трикони.

После того, как мы разведали озеро, Костя доложил результаты начальнику экспедиции, и прогноз прорыва был передан властям, ученые уехали. А Костя, он был и гляциологом, и географом, и альпинистом, остался — понаблюдать за развитием ситуации. Не уехал и я, решив поснимать до конца то, что еще может возникнуть.

Днем мы вели наблюдения и съемки, а ночью сидели у костра, пламя которого взлетало к самому небу, заготовленной за день арчи хватало на несколько часов. Когда всё сгорало, мы еще какое-то время любовались звездами, которые там висят над самой головой, а потом залезали в палатку, потому что становилось весьма холодно. У костра мы вели бесконечные беседы и подружились на всю жизнь. Через три дня Костя сказал: — Всё, отсюда надо смываться – через пару-тройку дней озеро рванет, пойдет сель, сметет все мосты, да и саму дорогу, и мы отсюда сами выбраться не сможем – по пути несколько горных рек, которых нам не перейти… Прорыв произошел в соответствии с прогнозом, сель промчался по Ванчскому ущелью с огромной скоростью, разрушив всё, что попадалось на его пути. Но мы уже были в Москве. Потом мне позвонили гляциологи — есть ли у меня кадры ледника — у них все нерезкие, размазанные. Они по неопытности прижимали аппараты объективами к иллюминаторам и опирались локтями на сидения и стенки, а этого делать категорически нельзя — вибрация самолета передается аппарату. Я же, как бывалый аэросъемщик, держал камеру на весу, руками и телом гася вибрацию. Словом, пришлось снабдить их снимками для отчетов: Век живи, век учись!..

Памир так врезался в мою память, что через тридцать с лишним лет в стишке про Иерусалим я вместо «улица Долороса» написал «улица Дустироза»…