Это как тройной прыжок: в 1971 году я сделал этот снимок, через 30 лет решил его поместить в самодельную книжицу «Скоро ёжики проснутся» и сочинил к нему восьмистишие… А вот сейчас, ещё через десять лет, осмелился выставить на общее обозрение.
Карлов мост – за аркой арка,
На мосту – парад скульптур.
Лучше б не было подарка
Для чувствительных натур:
Хоть любого покоряет
Их немая красота,
Но восторги убивает
Вид распятого Христа… 2001 год.
Пора бы уже отказаться от стереотипов и формулировок, скрывающих истинное значение вещей и явлений. Какой еще там договор Молотова-Риббентропа ? – это же всего-навсего закамуфлированный сговор между Сталиным и Гитлером, или если угодно, Гитлером и Сталиным, определявшим судьбу Восточной Европы, и главным пунктом в нём была Польша. Ей было уготовано исчезновение с карты мира как самостоятельного государства и уничтожение – поголовное – населения, дабы никто не мог уже более в истории претендовать на эту территорию. И совсем не случайно именно на польской территории были созданы самые «производительные» лагеря смерти, в которых после – или одновременно – с «окончательным решением еврейского вопроса» должны были быть истреблены и поляки. В планах фашистского рейха это было предусмотрено.
У меня сохранился «Карманный атлас мира», изданный в апреле1940 года Главным Управлением геодезии и картографии при СНК СССР тиражом сто тысяч экземпляров. В этом атласе Польша, как таковая, отсутствует, а есть карта Германии, в которую включена территория «бывшей Польши», закрашенной, как и рейх, коричневым цветом, только чуть побледнее, и на ней написано — «Область гос. интересов Германии».
Мне не раз довелось бывать в Польше сегодняшней, встречаться с моими коллегами-журналистами и в деловой обстановке, и за дружеской трапезой, и они обычно высказывали свои обиды на нашу страну за разные исторические неурядицы с нашей стороны, не упоминая почему-то о подобных же прегрешениях со стороны своей. И я всегда приводил контр-аргумент: признавая нанесенные им обиды, призывал их вспомнить только одно, главное, обстоятельство – если бы советская армия, состоявшая в основном из русских солдат, не разгромила фашистскую Германию, то гореть бы им всем в печках многочисленных «освенцимов», и в будущих атласах их бывшая родина значилась бы точно также, как на этой карте, о которой я им при этом рассказывал. Так что Польша и поляки существуют лишь потому, что миллионы тех солдат полегли на полях Европы, и шестьсот тысяч из них лежат в земле Польши.
И всегда мои коллеги говорили: Да, ты прав…
Это мне вспомнилось сейчас, когда я прочитал так и не озвученную речь Леха Качиньского, с которой он летел к нам в свой последний полет. Меня в ней царапнули следующие слова: « Катынь стала болезненной раной польской истории и на долгие десятилетия отравила отношения между поляками и русскими». Но ведь главные обер-палачи — Сталин и Берия — давшие команду на истребление польских офицеров (как и по поводу миллионов людей советских) – русскими не были. И еще неизвестно, какова была национальная принадлежность непосредственных исполнителей расстрелов – вспомним, что и в фашистских концлагерях охранниками чаще всего были тоже не немцы, о чем их единородцы предпочитают помалкивать…
Да, Катынь – это трагедия, но одна из тысяч других страшных трагедий, выпавших на долю многих людей разных национальностей. Вины русского, российского, народа в этом нет, и каяться ему — не в чем.
Так давайте назвать вещи своими именами – по большому, глобальному счету Польшу и поляков от неминуемого исчезновения спасли советские люди, те же самые люди, которых ныне называют россиянами. Вот это и есть та точка, которую следует поставить на Катынской трагедии — своё отношение к ней в последние трагические же дни ясно дал понять наш народ.
Думаю, что я имею право так говорить, потому что я, единственный из пятерых ребят, ушедших на войну из нашей коммуналки, вернулся с нее живым.
20 апреля 2010 г. Юрий Кривоносов.
Этот материал был написан по просьбе одной очень солидной газеты, причем я им сказал: — А вам ведь слабо это напечатать! Но они заверили, что не слабо. И…не напечатали.
Скульптура у них, на мой непросвещённый взгляд, весьма своеобразна, хотя и подчиняется общим правилам: это нечто объемное, выпуклое такое, словом, изваянное… Подчиняется тому, что в искусстве называется Пластикой, ну, и как водится, она многожанровая. На нашу похожа, но лишь частично. Ввиду ограниченности времени мне удалось повидать не так уж много ее образцов, но, мне кажется, и того небольшого количества, что я снял, может оказаться интересным тому, кто в Хельсинки не бывал. Там, говорят, есть всемирно знаменитые памятники – в буквальном смысле этого слова, – но я их, увы, не видел, так уж – не взыщите…
Иду, смотрю – памятник. Интересно, кому? Подхожу ближе – обозначены годы, а чьи, не сказано. Обхожу с другой стороны, читаю: «Маннергейм»…
Теперь-то я знаю, что он был бароном и генералом русской – царской – армии, а вот тогда — в 1939-40 годах мне было известно, что этим именем называется линия укреплений, которую штурмовали наши красноармейцы – такое звание в то время было у рядовых солдат. Эта война мне, мальчишке, запомнилась тем, что одновременно с ее началом в наших магазинах цены на все продукты увеличились в два раза. Так и запомнилось – точно в два – и сахар, и масло, и крупы, словом, всё… В газетах писалось о том, как героически наши воины штурмуют эту самую линию Маннергейма, и только много позднее я узнал, что это было сущим идиотизмом – и сама эта линия, и попытки ее преодоления. Всё это было данью предыдущей, первой мировой войне. Уничтожив современно мыслящий комсостав, «гениальный полководец всех времен и народов» опёрся на командармов времен гражданской войны, махавших шашками навстречу танковым громадам. Ни на кой чёрт не была она нужна эта линия Маннергейма, как и линии Зигфрида и Мажино, показавшие свою бесполезность уже в самом начале Второй мировой… А будущему нашему генералиссимусу почему-то не пришло в голову, что можно было кинуть на Хельсинки, или как его еще называли – Гельсингфорс, десант из нескольких тысяч парашютистов, которые в стране уже были, да на том всю войну и закончить. Но он думал, что он самый умный и великий, а на то, что ни за понюх табака угробил перед этой линией тысячи обмороженных ребят, ему было глубоко наплевать…
Такие вот мысли пронеслись в моём сознании, когда передо мной замельтешила фамилия великого гражданина Суоми… И захотелось мне хоть немного сбить с него «спесь», наверное, зашевелилась во мне историческая обида. И сделал я кадр, снижающий пафос этого горделивого всадника. Но и этого мне показалось маловато, и тогда я снял его совсем уж в уничижительном антураже. А потом что-то засовестился – в чём, собственно, виноват был этот барон, он же за свой народ радел… И тогда я вернул ему его заслуженный конный облик. Наверное, и по отношению к давнему врагу надо быть справедливым. Люди же мы, в конце концов…
Вообще-то в буквальном смысле это охотой не назовешь… Хотя было и выслеживание, и преследование, но только в этом конкретном случае… В прочих я просто наблюдал, высматривал и снимал всё, что казалось мне интересным. Ведь слово «сафари» означает не только охоту, но и путешествие, так что я в какой-то степени ощущал себя туристом – никакого задания на съемку у меня же не было, просто хотелось «захватить» с собой этот симпатичный город, показать его моим близким.
У меня на Хельсинки было всего-то пять дней, из которых один занял доклад на курсах повышения мастерства фотожурналистов (стаж не менее 15 лет): я рассказал о работе их советских коллег (с показом большого количества слайдов). Другие дни тоже были заняты разными профессиональными встречами и мероприятиями – посещением фотовыставок и музеев. Так что на свободное время оставались считанные часы, и тогда я просто бродил по городу с камерой наизготовку…
А с монашкой вышла такая история – гуляя по какой-то улице, в конце ее я уперся в водную преграду. На берегу — знак, означающий, вероятно, причал. Неподалеку чернеет какой-то силуэт. На всякий случай щелкаю… Фигура поворачивается – монашка… Так, во всяком случае, мне подумалось, и не без основания – на противоположном берегу, немного правее, высится собор Успения Пресвятой Богородицы, построенный в ту пору, когда Финляндия еще входила в состав Российской империи. Я его снимал накануне – красная церковь в псевдо-византийском стиле.
Ну, монашка, как монашка, только одета не по-нашему, с претензией на элегантность. Больше, как будто, в ней ничего интересного нет – делаю один кадр и иду обратно. Оглянулся – уже в отдалении увиделась маленькая фигурка. Что-то в ней меня зацепило, стал наблюдать. Когда приблизилась, сделал вид, что мне до нее нет никакого дела — усердно снимаю симпатичный домик на другой стороне улицы, но сам — боковым зрением — не выпускаю ее из виду: хочется снять покрупней, чтобы лицо можно было разглядеть. Вот она почти рядом – быстро поворачиваюсь, и – готово!.. Потом иду за ней вслед — мне уже любопытно, куда это она направляется. Держусь поодаль, но не отстаю. Ага, вот она куда стремится – к евангелическо-лютеранскому собору на Сенатской площади. Что же это у нее за конфессия?.. Она явно расслабилась, даже капюшон откинула — открылась аккуратно причесанная головка… Направляется к лестнице, круто карабкающейся к храму… Теперь ею заинтересовался другой фотограф, капитально обосновавшийся на ступенях. Решаю — с меня довольно, и ухожу бродить по городу. Делаю большой крюк по улицам и направляюсь к своему отелю. Заворачиваю за угол, и… батюшки, на ловца и зверь бежит – она прямо-таки в упор идет на меня. Но, явно, не замечает. Нажимаю на кнопку и быстро отхожу в сторону. Она увлечённо разглядывает витрину небольшого магазинчика… Делаю последний кадр и быстро ретируюсь – не дай бог подумает — маньяк какой-то, да ещё и полицию позовет. Правда, я за все эти дни не видел на улицах ни одного полицейского… Как бы то ни было, она у меня теперь «заархивирована».
А может, она и не монашка вовсе, поди разберись…
