Окт 292011
 
Окт 262011
 
Окт 232011
 
Окт 202011
 
Окт 182011
 
Окт 162011
 
Окт 122011
 
Окт 052011
 
Окт 052011
 
Окт 042011
 

История непошедшего репортажа, который все-таки был опубликован.

 Наш коллега по работе в «Огоньке» Генрих Гурков говорил: «Материал можешь считать вышедшим, если ты получил за него в бухгалтерии гонорар и завернул за угол…».

Непошедшие репортажи у меня, конечно, были, но немного — за несколько десятилетий всего три. Причем один из них я зарубил собственными руками — сдал в отдел отличные фотографии и сказал: «А печатать это нельзя, потому что данное событие есть ни что иное, как наглое надувательство родного народа…».  Два же других не пошли по причине внутриредакционных козней.

Но этот вот репортаж имел судь­бу поистине трагичную. Во второй половине мая 1973 года нескольких журналистов пригласили в ОКБ Туполева. Повод, как мы тогда счита­ли, был исторический — запуск в се­рию самолета ТУ-144 — сверхзву­кового стратосферного пассажир­ского лайнера. Сначала была пресс-конференция, которую про­вел младший Туполев — Алексей Андреевич, подробно рассказав­ший нам об этом самолете. Потом нас повезли на аэродром в Жуков­ском, где мы воочию увидели этих красавцев, выстроившихся на сто­янке.

Выйдя из автобуса, я тут же сделал несколько кадров — конкурентов не было — из фоторепортеров в журна­листской группе оказался я один. И понял, что вовремя «подсуетился» — прибежал какой-то озабоченный человек, объявивший, что снимать нельзя.

— А мы и не снимаем, — все закри­чали дружно. — У некоторых из «пишущих» фотоаппараты, разумеется, были, но и они их успели спрятать, ибо знали, что аэродром закрытый.

Затем настал главный момент — нас повели в самолет: не для обзора интерьеров, а чтобы мы стали участ­никами полета.

…Мы спросили, а когда перейдем через звуковой барьер? «Да уже перешли!» – засмеялся Владимир Николаевич Бендеров, ведущий инженер-испытатель, через «руки» которого прошли все туполевские  реактивные самолеты, начиная от ТУ-104. В этом же полете он «курировал» нашу журналистскую группу.

А мы вот звукового барьера как-то и не почувствовали. Даже слегка расстроились — пропустили исторический момент.

Мы, конечно, не были праздными пассажирами — наблюдали за рабо­той технарей в переднем, уставлен­ном приборами салоне, знаменитый телевизионный комментатор Юрий Фокин вел репортаж с борта лайне­ра, но так как тогда прямой трансля­ции не было, его снимал на кинокамеру телеоператор Борис Киладзе.

За час с небольшим слетали до Волгограда и обратно, причем мне было разрешено снимать посадку из пилотской кабины — буквально через плечо прославленного летчика Еляна.

Эдуард Елян испытал около 90 видов самолетов и поднял в воздух первый сверхзвуковой пассажирский лайнер ТУ-144. Несколько раз во время испытаний самолеты горели и падали. В 1971 году летчик-испытатель за мужество и героизм, проявленные при испытании новой авиационной техники, получил орден Ленина и Звезду Героя Советского Союза

Проявив пленки и убедившись, что у меня уже есть внушительные кадры, я решил расширить границы репор­тажа и махнул в Воронеж, где на авиазаводе были заложены на ста­пелях несколько таких машин. Пош­ла серия! Не тут-то было — мой до­пуск оказался недостаточным для та­кой съемки — он у меня был третий, а нужен — первый. Первого не ис­прашивал, потому что знал — с та­ким не выпускают за границу, а я лю­бил поездить по разным «импорт­ным» странам.

Два дня шли переговоры, закон­чившиеся впустую, — мне не разре­шили снимать на заводе, и я ни с чем вернулся в Москву.

Тут вспомнился забавный эпизод. Моя жена работала на студии Центрнаучфильм, они делали карти­ну, рассказывающую о новом само­лете-амфибии, который строили в Та­ганроге. Искомый объект находился на заводском аэродроме и секрет­ным не был, но попасть туда можно было только через завод, цеха его были секретными. Допуска у кино­группы не было, и ситуация создалась тупиковая. Администратор картины предложил:

— Завяжите нам всем глаза черны­ми повязками и проведите через за­вод на аэродром…

Заводское начальство от такого предложения обалдело, и кто-то ска­зал:

— Рабочие могут подумать, что вас ведут расстреливать…

К счастью, хватило чувства юмо­ра, которое возобладало над ре­жимом. Их-таки через завод пропу­стили… А вот в Воронеже с юмо­ром обстояло похуже, и мое заяв­ление, что придется просить в этом городе политическое убежище — не могу же я вернуться в редакцию без материала — воздействия не возымело.

Снимков для публикации хватило с гаком, сверстан материал был шикарно — на шесть полос, начинался со второй обложки и титула. В пятницу номер был готов и уходил в пе­чать. А в субботу 3 июня 1973 года наш ТУ-144, участвовавший в де­монстрации полетов на авиасалоне в парижском Ле-Бурже при взлете потерпел катастрофу. Весь экипаж погиб — Бендеров, который не дол­жен был лететь, в последнюю минуту подъехал на джипе и взбежал по трапу…

Летчик Эдуард Елян — когда-то поднявший в воздух первый экземп­ляр ТУ-144, в этом трагическом поле­те не участвовал — повздорил с начальством, за что и был отстранен от полетов в Париже, куда его взяли только как запасного пилота.

Мой репортаж из номера, разуме­ется, вылетел, но мне теперь предсто­яло предотвратить его выход в бол­гарском журнале «Поглед», которому «Огонек» предоставил этот материал в порядке творческой помощи. Звоню в Софию, говорю: «Ребята, снимайте репортаж». И слышу в ответ:

—   А он у нас уже вышел!

Спрашиваю:

— Вы что, о катастрофе не слыша­ли?

— Да, слышали, — говорят, — но мы позвонили в ЦК и сказали, что у нас номер уже в печати, на что по­следовала команда: — Печатайте, самолеты же эти все равно будут ле­тать, жизнь не кончается. Тогда я их спрашиваю:

— В чей ЦК вы звонили — в наш или в ваш?

— Конечно, говорят, в наш, ваш-то от нас далеко, и подчиняемся мы сво­ему.

Вот так и вышел в свет мой репор­таж, только за рубежом. Впрочем, тогда говорили: — Болгария не заграница.

УСТРЕМЛЕННЫЙ В СТРАТОСФЕРУ: Красивее Ту-144 нет. Даже в авиамузее немецкого города Зимсхайн его поставили впереди побратима «Конкорда». Самолет был уникален. В начале 1970-х эксперты говорили, что он опередил свое время лет на 50!

 

Окт 032011
 
Окт 022011
 

Промелькнуло короткое сообщение – на Памире сорвался с места ледник и движется с аномальной скоростью, чему-то там угрожая. Ну, как тут не рвануть на Памир…

Прилетаю в Душанбе, в аэропорту группа людей в ковбойках, с научными приборами и прочим снаряжением, у двоих к рюкзакам приторочены ледорубы. Подхожу, знакомлюсь – гляциологи из Академии наук, едут туда же. Присоединяюсь. На следующее утро им дают самолет АН-6 – высотник, и мы летим на Памир. Полетали над ледниками, нашли и разведали Медвежий. Гляциологи, как хозяева положения, захватили все иллюминаторы и взялись за фото и кинокамеры. Мне же осталось окошко-иллюминатор, в двери, очень низко – пришлось встать на коленки…

Потом сто километров на грузовике. Добрались почти в полной темноте –Стали располагаться на ночлег в одном из домов поселка геологов, которые разбили свой лагерь на высоком месте. Вскоре появился комендант поселка и сказал, что нам здесь оставаться нельзя ввиду крайней опасности – в ущельях, запертых ледником, накопились целые озера… Но мы были так измотаны, что решили переночевать здесь, а на безопасное место перебраться уже утром: сработал русский авось. Поселок, действительно, был в критической ситуации – язык ледника буквально нависал над ним, хотя еще месяц назад находился отсюда в двух километрах. И неизвестно, когда может рвануть озеро, которое мы видели с самолета, это требовалось разведать экспедиции в лице ее двух участников, альпинистов – Кости Рототаева и   Димы Милованова. Они соглашаются взять меня с собой. И в путь! Огибая ледник, поднимаемся к ущелью Дустироз… Преодолев каньон, обходим отвесную стену. Сверху постреливают камешки. Вот и замеченное  снизу скальное плечо: стена.

Когда они  стали распутывать веревки, у меня внутри похолодело – я эти страшилки видел только в кино. Но тут взыграл мой профессионализм – раз пошел, надо идти до конца. Ну и пошли… Где-то я проскальзываю по гладкой плите и, качнувшись маятником, повисаю на двойной страховке. С этого момента начинаю доверять веревке. Стенку эту мы «делали» пять часов – забивая крючья, перехватывая веревку, и я не сделал ни одного снимка – камеры были в рюкзаке за спиной, а грудь все время прижата к скале.

Когда мы закончили этот траверс, уже вечерело, остановились на ночевку. Выдолбили ледорубами в щебнистом склоне две полочки. Одна была совсем узкая, ее определили Диме. Вторая – чуть пошире, на ней устроились мы с Костей, причем лежать было можно только на боку. Костя сказал: – Поворачиваться – одновременно!  Спали пристегнутыми – веревки крепились к титановым крючьям, вбитым в скалу. У них были пуховые альпинистские костюмы, очень теплые, а у меня только свитер и кожаная куртка. И они меня упаковали по своей методе – завернули в палатку, ноги обмотали свитером, а сверху на него надели и завязали рюкзак. Вот таким коконом я и выглядел. Днем там жарко – до 30, а ночью минус, бывает даже до 15. Но проспали благополучно, несмотря на то, что рядом скрипел, стонал и грохотал движущийся ледник.

На следующий день ребята пошли дальше вдвоем – для скорости: до озера уже оставалось не так далеко.  Меня  проинструктировали, как замерять движение ледника и вообще вести необходимые научные наблюдения. Я дал Косте мою камеру и в свою очередь проинструктировал его, какой мне кадр нужен – чтобы был виден сам ледник и озеро, замурованное в ущелье ледяной стеной. Уходя, они сказали: – Если мы вечером не придём, дашь зеленую ракету – в лагере ее увидят (напрямую нас за ледником им видно не было). А если не придем и завтра, – дашь красную, чтобы тебя отсюда вытаскивали. А кто будет вытаскивать? Кроме Кости с Димой альпинистов в группе нет. Они ушли, ограничив мои движения десятиметровой веревкой на крюке. На всякий случай мне оставили ледоруб, думаю, для храбрости – там ведь водились медведи, и я стал придумывать варианты защиты. Но к середине дня ребята вернулись, и мы отправились в обратный путь. Начался дождь, не ливень, но довольно противный, возможно, что он нас подгонял, потому что обратно мы стенку прошли не за пять, а за три часа. Дальше шли в связке до самого лагеря – стемнело, а у меня ботинки были хоть и на рифленой подошве (чешские туристские), но не такие цепкие как их трикони.

После того, как мы разведали озеро, Костя доложил результаты начальнику экспедиции, и прогноз прорыва был передан властям, ученые  уехали. А Костя, он был и гляциологом, и географом, и альпинистом, остался – понаблюдать за развитием ситуации. Не уехал и я, решив поснимать до конца то, что еще может возникнуть.

Днем мы вели наблюдения и съемки, а ночью сидели у костра, пламя которого взлетало к самому небу, заготовленной за день арчи хватало на несколько часов. Когда всё сгорало, мы еще какое-то время любовались звездами, которые там висят над самой головой, а потом залезали в палатку, потому что становилось весьма холодно. У костра мы вели бесконечные беседы и подружились на всю жизнь. Через три дня Костя сказал: – Всё, отсюда надо смываться – через пару-тройку дней озеро рванет, пойдет сель, сметет все мосты, да и саму дорогу, и мы отсюда сами выбраться не сможем – по пути несколько горных рек, которых нам не перейти… Прорыв произошел в соответствии с прогнозом, сель промчался по Ванчскому ущелью с огромной скоростью, разрушив всё, что попадалось на его пути. Но мы уже были в Москве. Потом мне позвонили гляциологи – есть ли у меня кадры ледника – у них все нерезкие, размазанные. Они по неопытности прижимали аппараты объективами к иллюминаторам и опирались локтями на сидения и стенки, а этого делать категорически нельзя – вибрация самолета передается аппарату. Я же, как бывалый аэросъемщик, держал камеру на весу, руками и телом гася вибрацию. Словом, пришлось снабдить их снимками для  отчетов: Век живи, век учись!..

Памир так врезался в мою память, что через тридцать с лишним лет в стишке про Иерусалим я вместо «улица Долороса» написал «улица Дустироза»…